Эстетизация социальной апатии (монография)
 

482 развлечения для ума

аматорский информационный портал

  • Увеличить размер шрифта
  • Размер шрифта по умолчанию
  • Уменьшить размер шрифта

Эстетизация социальной апатии (монография)

Печать
Эстетизация социальной апатии - философский анекдот про автобус, женщину и экономическую реформу вместо эпиграфа:

- Никогда не следует гнаться за автобусом, женщиной и новой экономической реформой.
- Почему?
- Потому, что за ними всегда появляются следующие.

 

 

 

 

 

 

 

 

Эстетизация социальной апатии

Глава 4.1

"Культуросозидающая сущность философского образа жизни"

(монография)

Художественная литература по своему влиянию на общественную жизнь занимает одно из ведущих мест в формировании социальной позиции людей. Искусство общественно значимо, когда оно не индифферентно по отношению к социальным потрясениям, кризисам, обострению морально-нравственных проблем. Иначе его константы увеличивают неанализируемую фактажность, расширяют социальное поле философски не исследованных и креативно не разрешенных ситуаций. Для Украины рассмотрение подобных аспектов чрезвычайно актуально, так как современное низведение морали и нравственности до нулевого уровня, абсолютизация метаправовой регуляции общественных процессов чревато инфернальностью. Притом, что господство правового диктата только декларируется, а по большому счету камуфлированно игнорируется. Повсеместно отдается предпочтение волевой доминанте. В своём анализе автор опирается на резюме предыдущих исследователей – В. Асмуса, Л. Выготского, С. Гольдентрихта, А. Илиади, Л. Левчук, А. Маслоу, Е. Майлина, Б. Неменского, П. Слотердайка, Э. Фромма. Их попытки разрешить вопросы глубокого философского проникновения в сущность художественно изображаемого внесли определенный вклад в развитие философской культуры. Но мирореальность убыстряет свои темпы, а прогрессизм и гуманизм часто оказываются на обочине бытия в роли социальных отходов.

Список литературы

Эстетизация социальной апатии

Нами предусматривается рассмотрение объективной необходимости нерасчленимого  единства   художественного  и  философского  постижения
истины, общественно востребованной философичности художественного и эстетического творчества. Игнорирование этого принципа приводит к тому, что изображенные факты мало что значат, поверхностны, если не базируются на определенной концепции. Но и предвзятая философская концепция аннулирует себя, если факты подстраиваются под «социально запрограммированную» доктрину, идеологически постулируемую политическими группировками. Данное исследование базируется на примере творческих позиций активно читаемого писателя С. Довлатова [57; 58; 59], уехавшего в Америку в 1978 году. Литературный талант, своеобразная манера письма, неприятие идей социализма и принципов  жизни в СССР привлекают многочисленных поклонников к творческому наследию писателя, выявляя полярность оценок его произведений [34].
Изучение мировоззренческого и морально-нравственного кредо художника, воплощенных в его повестях и рассказах, в обрисовке им литературных героев позволяет выявить основную эстетическую тенденцию: талантливую констатацию многообразных фактов жизни, преобладающее ироничное изображение художественных образов и отсутствие в текстах подчас собственной писательской оценки происходящего. С. Довлатов представил вереницу героев жизненно не состоятельных, не способных по-взрослому относиться к действительности, быть ответственным перед собой и людьми в сложных пертурбациях. Стремление писателя не обнаруживать свою мировоззренческую позицию, обоснование и оценку изображаемого воспринимаются как проявление трактуемой им индивидуальной свободы, одновременно не посягающей на свободу читательского «Я». Литератор в своих интервью пытается подвести базу под свое право быть только рассказчиком, но не писателем. Он оправдывает свой метод избирательно нанизывать описываемые события одно за другим на размытую сюжетную линию без всяких попыток проникнуть в суть происходящего. На наш взгляд, это ему не всегда удается, аргументация часто выглядит неубедительно. Полное нивелирование своего миропонимания, отстраненность от воссоздаваемых жизненных коллизий закономерно сподвигают на вопросы:  Это философская инфантильность автора? Неспособность дать оценку созданной ньюансировке? Страх не выявить высокую интеллектуальную культуру? Отсутствие философского потенциала? Недостаток философской организации ума?
Пока существует общество, проблема совершенствования человеческой личности будет волновать и будоражить лучшие умы. К вящему сожалению, степень личностной мерзопакостности безгранична, поэтому соответственно историческим особенностям философы искали специфические пути и средства ее преодоления. По мере укрепления цивилизованности растут требования общества к повышению культуры общественных отношений и устранение сложностей человеческого несовершенства становится все более актуальным.     
На ранних этапах своего существования общество стремилось разрешить подобного рода вопросы за счет религиозного воздействия, религиозного воспитания, просвещения, влияния литературы и других видов искусства.  В то время не столь большая плотность проживания населения в сравнительной мере нивелировала многие личностные несоответствия, в городах – их обостряла.
Современный уровень производства, урбанизация, постоянное увеличение числа мегаполисов и миграции населения, маргинализация образа жизни, природное обнищание планеты, экологический кризис усилили концентрацию общественного внимания к личностной проблематике. Общество в ХХ веке все в большей мере стало обращаться к вопросу кардинальных мер разрешения противоречий деформированной личности. Попытки рассмотреть проблему в тандеме «несовершенное общество – несообразная личность»  в то время не дали существенных результатов. ХХI век, к глубокому сожалению, готов только констатировать необычайную многогранность данной ситуации. С новой силой возрастает звучание неизменности природы человека, с ее врожденной агрессивностью, жестокостью, трусостью, мстительностью, злобностью, некоммуникабельностью. Нужно принимать человека таким, каков он есть. Не стоит делить людей на хороших и плохих, в социальной природе такого не существует, все имеют как положительные, так и отрицательные качества.
Но подчеркнем, что нельзя целенаправленно игнорировать примеры уникального преодоления личностью физического и интеллектуального несовершенства, достижения победы над унижающим диктатом злобных обстоятельств, сложностей творческого самораскрытия. Этого добивались усилием воли, величайшим напряжением всех сил, длительной непрекращающейся работой над собой.
Однако заидеологизированность темы все больше и больше клешировала массовое сознание, обеспечивая ее матричную заданность. Усиливало результативность данной установки участие в этом действе талантливых ученых, публицистов, работников СМИ, представителей культуры. В числе последних и ряд советских писателей предгибельного периода СССР. Условно можно отнести к ним и писателя Сергея Довлатова. Его творчество, пронизанное антисоветской направленностью, набрало силу после служения в армии, в охранных войсках. Для него каноном писательства стало талантливое экзистенциальное описание жизни как потока впечатлений, констатация отдельных картин жизни, зарисовок, концентрирующих внимание на абсурдности бытия. Низменность проявления человеческой натуры, заземленность человеческого существования он возводит в абсолют. Человек с червоточиной становится у него «героем жизни» с его гимном: «все такие».
Для С. Довлатова штампом высокой пробы его героев является их брюзжание и постоянное неудовольствие по поводу общественного устройства в стране. Отстраненность внутреннего писательского «Я» и эмоциональная невовлеченность автора в описываемые ситуации создают впечатление беспристрастности, объективности, предельной честности и открытости перед читателем. Но что удивительно, автор при этом всемерно создает иллюзию своей идентичности героям по жизненным коллизиям и мировоззрению. И это по его собственным признаниям формировало у читателей убежденность, что все описанное – хроника жизни самого Довлатова. Необходимо отметить, что в повестях присутствуют насмешка, иногда достаточно тонкая издевка над героями. Легкая ирония пронизывает тексты. Но сатиры нет и нет протестности.
Безусловно, совершенства в мире мало. Зло, творимое мошенниками и проходимцами, изматывает людей порядочных и добродетельных. Их сил не всегда хватает на борьбу со злодеяниями. Поэтому и писатель, и философ призваны своим творчеством акцентировать внимание человечества на необходимости предотвращать духовную и социальную деградацию. Им принадлежит роль выявления путей и средств для устранения множества разновидностей общественного маразма [217, с. 33].
Трудно согласиться с Львом Лосевым,  оценивающим творчество Довлатова как гениальное. Гений видит то общественно значимое, что совсем не известно другим, талант определяет пути достижения этих трудных целей. Где это у автора?  К глубокому сожалению, наличие первого С. Довлатов не выявил, а от решения второй задачи категорически отказался. Но Л. Лосев умиляется его  гениальностью, рассматривая ее как «врожденную, закодированную в генах, не благоприобретенную». В понимании Л. Лосева «гениальность – способность к творчеству» [59, с. 347].  С подобным упрощением понятия гениальности согласиться не представляется возможным.  Данное определение выглядит ограниченным: способностью к творчеству обладают не только гениальные люди. Это – во-первых. Во-вторых, сущностнополагающая основа в нем отсутствует, то есть нет акцентирования внимания на том, что гениальность отличает от всех других видов дарований и составляет ее естество. В-третьих, для писателя важна не только психологическая рефлексия, но и рефлексия философской направленности.  Сам С. Довлатов в интервью журналу «Слово» признается, что для него «писательство – …попытка преодолеть собственные комплексы, изжить или ослабить трагизм существования». Столь узкий подход непрофессионален. Это идентично тому, что психолог бы заявил о своем желании получить соответствующее профессиональное образование только для того, чтобы разобраться в своих детских комплексах, устранить страхи перед взрослой жизнью, избавиться от постоянного тремора, ужаса перед различными фобиями, научиться выдерживать жизненные удары. Действительно, при трагических переживаниях для того, чтобы в определенной мере избыть состояние безысходности и глубокой тоски, профессиональные психологи рекомендуют, как прием,  изливать свою боль на бумаге, чтобы облегчить печаль и страдания. Но в подобном случае акцент иной  –  игнорирование основной предназначенности писательской профессии – помогать людям достигать жизненного равновесия, преодолевать отчуждение, формировать высокий порог психологической защищенности от жизненных повседневных неудач, глубоких драм и трагедий, поднимать жизненный тонус.
Л. Лосев относит творчество С.Довлатова к достоевско-толстовскому типу писателей, которым присущ поиск истины в обществе, в людях, в себе   [59, с. 351–352].  Вряд ли это верно в отношении нашего автора. В таком случае у писателя не было бы тотального бытописательства и большой доли цинизма в нем. Не главенствовали бы отстраненность и уход от глубокого анализа сущности и причин происходящего, не говоря уже об отсутствии потребности философски анализировать изображаемое. Как ежик от страха прячется за свои иголки, так и слабые люди ищут способы обороны от сложностей жизни, не пытаясь им противостоять. Герои С. Довлатова основное средство спасения видят в употреблении алкоголя. Беспробудно пьют, выявляя устрашающую покорность судьбе. У них атрофированы личностные защитные силы, велика зависимость от других людей. Малоуспешность в делах приводит их к неврозам, неспособности преодолевать обстоятельства. Их мировоззренческая установка: жизни противостоять бессмысленно, стену лбом  не прошибешь. Стрессотерапия довлатовским героям не характерна. У них высокий уровень подверженности дистрессам. Они и стрессы постоянно воспринимают как дистрессы. Их ущербность часто выглядит беспомощно и карикатурно. Но герои изображены с большой теплотой, и магия довлатовского слова действует завораживаюше. При этом все равно возникает мысль – как жаль писателя, не встретившего на своем пути ни одной светлой личности! А может быть, он не сумел их увидеть или не хотел видеть?!  По жизни люди объединяют вокруг себя себе подобных, руководствующихся единой системой ценностей, живущих по законам добра и противостояния злу или наоборот: господства злозаконности. В довлатовской ситуации легче оправдывать бездеятельность отдельных представителей своего поколения, обвиняя во всем внешнюю среду, всеобщее торжество злокозненности над доброхотством. А доброжелательность и злоба – результат деятельности людей. Совершенные, гармоничные и целенаправленные действия, социально оправданная активность, продуктивные отношения творят добро. Несовершенные, негармоничные – зло. В добродеянии и злодеянии  имеют колоссальное значение мировоззренческие ориентиры личности, социальной группы и общества [145]. Социальные обоснования действий, ценностные приоритеты влияют на возникновение добродушия и появление злобности. Они рядом идут потому, что в совместной деятельности многих людей соседствуют  личностное совершенство одних и несовершенство  других, высокий профессионализм и ремесленничество, забота о ближнем и равнодушие, светлый ум и наглая хитрость. Доброжелатель стремится помочь всем страждующим, сориентировать их на  достойную цель. Злодеятель абсолютизирует свои возможности, будучи бесцеремонным и агрессивным, парализует людскую волю, порождает пофигизм и быстрее достигает своих результатов. Злоактивность напористее, убежденнее в своей власти, проявляется интенсивнее, сея всеобщую анемию. Доброрасположенность требует большего напряжения, средств, усилий для своего проявления. К тому же альтруизм, добродеяния по недоверию и общественному шаблону вызывают людские подозрения в завуалированности, якобы, иных, потаенных целей. Люди, не руководствующиеся доброкачественными морально-нравственными нормами, не в состоянии представить что-либо инородное им в социальной природе другого человека.
Злорьяность же убеждена в правомерности и незыблемости своих позиций, их неодолимости людскому упорству, беспомощности людского духа. Л. Толстой сетовал на слабость объединительных усилий людей добра, их неумение противостоять агрессии, в то время как ее носители быстро концентрируют свою волю, целенаправленно преодолевают расхождения во взглядах между собой во имя общего злотворения. Увещевания Л. Толстого горьки, но необходимо отметить, что люди добра крайне обременены заботами о других и поэтому часто сил для объединения у них не хватает. Ведь сеять зло легче, поэтому и объединения для злокозненности столь многочисленны. Добродеяние создает культуру, злодеяние ее разрушает, распространяя вокруг себя лицемерие, подобострастие, тщеславие, лживость, нравственное убожество и моральное тщедушие. Часто победное шествие зла формирует сомнение в возможности его преодоления и убежденность в нескончаемости злопроявлений, парализующих волю, насаждающих социальное бездействие! Зловредность и злонравность ориентируются на всеобщую неспособность расшифровывать их многоликие проявления, хамелеонство, внешне кажущуюся безобидность. Хитросплетения свирепости, изворотливо скрывающей свои истинные намерения и корыстные цели, создают в обществе стабильно угнетенное состояние, упаднические настроения, деформируют его нервно-психическую устойчивость. Возникающий «внутренний непримиримый разлад» (А. Хомяков) порождает духовное бессилие и пораженчество. Ф. Достоевский был убежден, что те, кто не идут путем добра, поневоле оказываются в тенетах зла. Вся общественная жизнь соткана из противоречий, поэтому философия, литература, искусство своим основным предназначением способствуют их разрешению, взращивая добро и оказывая противоборство злокозненности. Именно эти формы общественного сознания должны препятствовать развитию комплекса социальной слабости – философии побежденных, оправданию социальной бездеятельности и социальной пассивности. Успехов достигают в основном люди высокой социальной активности, препятствующие серийному нарушению морально-нравственных норм [230, с. 309].
Исторически верным является утверждение, что у славян литература больше, чем литература – по осмысливанию сложностей бытия. На наш взгляд, это можно отнести и ко многим другим видам искусства. Подобная потребность сложилась объективно, в процессе противостояния лиходейству. Необходимо не в обыденном сознании искать ответы на волнующие вопросы, а обращаться за помощью к профессионалам. Позиция вопрошания читателя и зрителя – это не только выражение высшего доверия к писателю, художнику, музыканту, но и желание всемерно осмыслить свое жизненное назначение, сущность своих действий, характер задач для владения ситуацией на более глубоком уровне.

Эстетизация социальной апатии

Сам С. Довлатов в том же интервью отмечает, что Россия –литературоцентристская страна, писатель в ней – общественная фигура. Литература, подобно философии, берет на себя задачу интеллектуальной трактовки окружающего мира. По его мнению, в России не техника, не торговля и даже не религия – в центре мировоззрения народа, а литература. Безусловно, литературные произведения только констатирующего статуса не могут удовлетворить славянское самосознание. Менталитет славян самодостаточен в этом, сориентирован на то, чтобы сверить свое понимание будущих целей с позицией и оценкой их признанными авторитетами. Поэтому планка требований к художественному творчеству довольно высока,  и прежде всего к уровню его философичности [152]. Только гносеологические, информационные и эстетические функции литературы не исчерпывают ее назначения в обществе. Ее включенность в общественную жизнь велика, оказываемое влияние на социальные процессы всегда были у славян чрезвычайно ощутимы. Литература объединяла их на борьбу, защиту страны в лихолетье. И часто именно литература первой акцентировала внимание общественности на той или иной проблеме, своими художественными средствами обосновывала ее значимость, а затем к ней обращалась философия, углубляла ее рассмотрение, определяла детерминирующие истоки, выявляла возможности и пути ее разрешения, аргументировала актуальные методы и формы исследования.
В жизни много встречаешь прекрасных людей, но их усилий не хватает  для радения за добро. И, тем не менее, такие люди  никогда не сворачивают с пути борьбы за порядочность и социальную справедливость в антигуманной среде обитания. У героев С. Довлатова гипертрофирована духовная и душевная анемичность. У его «непризнанных гениев» интеллектуальное генерирование заглушается водкой – как способом решения проблемы. Вечные неудачники не изменяют свои личностные позиции, не выступают против своей социальной несостоятельности, хронического неуспеха и пребывают в постоянном сетовании на несовершенство окружения, на тотальную глупость людей, часто принимающую активную форму.
Писателю не откажешь в экзистенциальности, но закономерно возникает вопрос: а почему у него нет потребности создать образы иной ипостаси? Пассивное следование навязанным канонам, жизнь по этим законам не слишком продуктивны. Но оказывается, что, не протестуя, герои С.Довлатова обречены на бесплодное тление души. Стремление к творческому  совершенству героев из писательской среды все в большей мере становилось призрачным. Автор не подвергает это сомнению. Для него достаточно установки: так есть. А может быть, не везде? А может быть, не у всех?
Позитивный способ мышления, статус культуротворца – неотъемлемые, на наш взгляд, черты представителя духовной сферы. Более того, У. Фолкнер утверждал, что  «только борющиеся души рождают достойную литературу». И она вызывает всеобщее уважение к творению, ещё больше – к самому писателю. Ведь именно он должен видеть дальше других, чувствовать глубже, всеохватывающе воспринимать действительность. Люди испытывают потребность сравнить своё мировосприятие и миропонимание с установками почитаемого таланта. И очень разочарованы, когда талантливая языковая манера, интересный писательский стиль не сливаются с философским уровнем исследования действительности, преподнесенным в художественной форме. С. Довлатов в своих интервью неоднократно высказывал радость по поводу того, что  много лет не печатался, не получал доступ в советские литературные журналы. Он доволен, что этот факт позволил ему отгранить слог, отшлифовать тексты своих произведений. По его словам, не испытывает стыда за несовершенство ранних произведений, как это бывает у некоторых литераторов.
Л. Лосев восторгается умением С. Довлатова «выстраивать лучшие слова в лучшем порядке», «знанием секрета, как писать интересно».  Несогласий подобная восторженность не вызывает. Но позволим себе усомниться в возможной удовлетворенности писателя в своей самодостаточности. Она настораживает. Если за много лет не изменились образ жизни, уровень миропонимания и горизонты мировоззрения, то глубина постижения миропроцессов осталась той же?! Нежелание учиться, пьянство, длительное ничегонеделание, отсутствие потребности в общении с людьми благородства, умеющими жить непассивно, думается, не прибавляли аспектов мировидения будущей знаменитости. И потому у С. Довлатова чуть ли не основным явилось воссоздание образов людей беспомощных. Фактически его творчество – изображение социальной инфантильности. Несмотря на юмор, иронию и насмешку оно вышло печальным, как плач по закончившейся эре мужского торжества, завершающейся мужской цивилизации. Она долгие века несла жестокость, разорение, бесчисленные войны, с тотальными человеческими и культурными потерями. Теперь наступает её медленный закат. И он представлен людьми ущербными, неспособными противостоять жизненным трудностям, с психологией мещан, деформированной самооценкой. Среди ее представителей отсутствуют люди сильные духом, использующие в своей деятельности активные ресурсы. Думается, что позиции инфантилизма, неготовности к взрослой жизни, стремление пребывать в детстве или прятаться за эпатаж и богемность писателю нужно философско-критически осмысливать. Облик мерзости, встреченный в  жизни, не должен погружать его в безнадежность. Создавая хронику человеческого несовершенства, необходимо выявлять пути ее преодоления вопреки всевластию беспробудной серости, желающей задушить на корню изысканную оригинальность и живую мысль.
Колоритность стиля, рельефная образность, проникновенность авторского слога не возмещают индифферентности писателя, его безразличия к проблемам человечества.
И. Бродский в статье «Мир уродлив  и люди грустны»,  написанной через год после смерти сорокадевятилетнего С. Довлатова, отмечает: « …писатель в том смысле творец, что он создает тип сознания, тип мироощущения, дотоле не существовавший или не описанный. Он отражает действительность, но не как зеркало, а как объект, на который она …» воздействует. Герой С. Довлатова – человек, «отмахивающийся от действительности, не пытающийся навести в ней порядок»  [59,с.359].
В этих двух тезисах есть определенное противоречие. В полной мере первый тезис И. Бродского трудно отнести к творчеству С. Довлатова. Он, на наш взгляд, и не ставил перед собой подобную задачу, тем более не решал ее. Потребность формировать общественное сознание, изменять мироощущение не совместимы с индивидуализмом, очень неординарно воплощенным автором. И, как показала история и западноевропейская философия,  индивидуализм в его современном прочтении – в итоге не самое большое достижение человечества, более того – значительный дегуманизирующий фактор.
Второй тезис о равнодушии героев С.Довлатова самым определенным образом связан с внутренней позицией самого писателя. По мнению И. Бродского, С. Довлатов – представитель того поколения, «которое восприняло идею индивидуализма и принцип автономности человеческого существования…всерьёз…»; идею «индивидуализма, человека самого по себе, на отшибе…» [59, с. 357].  Анализируя данную позицию, видишь во всем этом неприкаянность автора, чей образ жизни вызывает глубокие сожаления своей нефилософичностью.  Им зачеркивается любая возможность быть счастливым, неотчужденным, имеющим силы видеть мир не только в черных красках, но и создавать образы людей дела, гражданского мужества, ригористов, рафинированных интеллигентов.
Советская действительность по всем статьям не удовлетворяла С. Довлатова, ненавидящего, – по его словам, – этот строй. Но американский этап в  его образе жизни  и существовании его героев может вызывать у поверхностных людей злорадство: скудное существование, частое безденежье, случайные заработки, использование выброшенной на помойки мебели, донашивание чужой одежды, невозможность реализовать себя. По мнению И. Бродского, именно в силу индивидуализма, большего, чем у самих американцев, узнаваемости его американским читателем, синтаксической легкости перевода текстов дали возможность к концу жизни С. Довлатову переводиться и печататься.   И. Бродский констатирует: «Мы – нация многословная и многосложная…»,  словесно избыточная, в ее атмосфере общинности индивидуалистам трудно из-за «удушливого климата коллективизма» [59, с. 358].  Поэтому решение выехать в Америку – страну индивидуализма – было для С. Довлатова как нельзя кстати.
Задача улучшения социальной природы человека осознается, формируется и  решается у народов с менталитетом общинности, коллективистским мировоззрением потому, что этого требуют законы совместной жизни. Население с классическим индивидуалистическим менталитетом не выявляет ее как объективную необходимость  и не имеет потребности совершенствовать личность. Жизнь каждого в своем отчужденном мирке  объективно не предопределяет, не предусматривает коррекции поведения, взглядов, жизненных позиций, необходимой согласованности действий. Упование только на обоюдную толерантность в образе жизни мало что меняет по существу. В таком случае легче отгородиться от атмосферы брутальности, делячества, разврата, духовного примитивизма, не замечать фанаберий нуворишей, мерзости пробабилизма, жить по законам шопингомании и идеалам потребительства. По признанию самих идеологов индивидуализма, мировая история продемонстрировала его непродуктивность. Современное сложное состояние общества все в большей мере выявляет его общественную, социальную, культурную и личностную ограниченность. Для всего мира его роль неоднозначна, она выразилась не только в абсолютизации значимости личного пространства индивидуума, но и породила тотальное отчуждение между людьми, утрату возможности взаимопонимания, сострадания, милосердия.
С. Довлатов в интервью В. Ерофееву констатирует свою непринадлежность ни к какой нации. Для него никогда не имело значения, что в нем течет армянская и еврейская кровь, а он, по его собственному выражению, всего лишь «русский по профессии», то есть русскоязычный писатель. Живя в СССР, серьезно интересовался американской культурой, эмигрировав в США, понял, что больше всего ему интересна русская литература. Отсутствие внутренних связей со страной, где он родился и вырос, космополитизм сознания, ощущение своей идентичности с американцами, равнодушие к потрясениям в жизни других народов, перипетиям в мире еще в большей мере делают его личностью отстраненной от человеческих связей и проблем, носителем гиперболизированно-отчужденного образа жизни, что не слишком украшает его облик. Только в конце жизни он уяснил, что для него ценностью стали семья и дети. И пишет он свои повести не для русской или англоязычной аудиторий, а для своих детей, считая, что посредством его творчества они со временем увидят его значимость и сущность.  Он удивлен произошедшим изменением, утратой первостепенной значимости писательства для себя. К сожалению, мы уже никогда не узнаем, как отразилась бы данная метаморфоза на тематике и содержании его произведений.
Он, не кокетничая, определял себя не писателем, а рассказчиком. По его мнению, «писатель занят серьезными проблемами – он пишет о том, во имя чего живут люди и как должны жить люди. А рассказчик пишет о том, как живут люди» [59, с. 359]. То есть он очень прозорлив в понимании глубинной значимости философского мышления писателя, мировоззренчески-аксиологической обоснованности его задач и намерений, в отличие от банального бытописательства.   Но не могут быть расчленимы между собой эти ипостаси. Личностные характеристики человека содержат в себе показатели не только того, что он делает, но и как делает: профессионально или дилетантски, ответственно или безответственно, талантливо или бесталанно, совестливо или бессовестно, агрессивно или милосердно, трусливо или бесстрашно. Уходя от изображения единства подобных конкретизаций, С. Довлатов по сути игнорирует философско-онтологические вопросы самореализации человека.

Эстетизация социальной апатии

В итоге все представляется констатирующей прозой, концентирирующей внимание на негативном, при полном игнорировании светлых сторон жизни, отсутствиии положительных эмоций. Со стойкой убежденностью, что все порядочные люди – чужие в этой абсурдной жизни и столь несовершенном мире. Они находятся неизвестно где, не здесь. Закономерно возникают вопросы:  Кто и как будет совершенствовать эту неблагополучную жизнь? В чем тогда цель жизни человека? И прежде всего, интеллигента? Ведь важно не только описание биологического существования, но и стремление самого человека к личностному росту, повышению своей культуры, воспитанию неприятия цинизма, лживости, грубости отношений. Всестороннее развитие своих способностей – его нравственное призвание, его жизненное назначение. Самоустраняться писателю от «высокой роли властителя дум», «от пробуждения добрых чувств» – это отказываться от философско-сущностной предназначенности литературы, что, к глубокому сожалению, не делает ему чести. А где человек широкого и здорового интереса к жизни, человек, понимающий, что он строит, человек, живущий не словом, а творческим деянием, креативным действием [252, с. 6]? В подобном случае нет места скепсису и ситуация не владеет человеком, а он сам – реформатор событий. Благодаря такому роду деятельности объективно формируется эпоха активности, а не хаоса или тления, где неосуществимость тонкой регуляции общественных отношений порождает пустоту душ, злонамеренность, непомерное тщеславие, гордыню, духовную тьму, немотивированную агрессию и антигуманную среду обитания. В деформированной ситуации человеку, наделенному ярким талантом, оставаться в стороне непростительно. С. Довлатов видит у А. Чехова идентичность ситуации и каверзность проблемы: рассказчик – писатель. Но ведь Антон Павлович, отнюдь, не посвятил всю свою жизнь абсолютизации негатива. Его в целом находить не так уж сложно – все на поверхности. Куда труднее сформировать у читателя или зрителя его неприятие, потребность элиминировать несовершенство, пробудить в человеке конструктивные намерения и ориентир на добродеятельность и деятельно-эвристический позитив. При всем величайшем мастерстве рассказчика Чехов – непревзойденный мастер философского обличения обывательщины, мещанства и пошлости. Его гуманизм направлен на защиту интересов трудового народа. Он никогда не был в стороне от идейных исканий интеллигенции, определения ею своей роли в жизни общества. Чехов стремился всеобъемлюще изобразить и осмыслить эту проблему, воплотить в своем творчестве. В его повестях, рассказах не только эстетическая изысканность, безупречность стиля, тонкое изящество слога, но и актуальная общественно-социальная проблематика. Они многогранно раскрывают философский образ мышления А. Чехова, причинно-следственную заданность в сюжете произведений. В них всегда личностная неординарность поддержана автором, его глубокие симпатии на стороне добра, высокой порядочности, истинной интеллигентности, активной жизненной позиции литературного героя. В его творчестве и как писателя, и как рассказчика отстраненность и безучастность к судьбам страны и народа исключены. Неприятие болтовни о недостатках общества (что очевидно!), лжеучений, уводящих от реальности, отсутствия высоких жизненных целей, презрение к социальной бездеятельности в условиях разгула реакции масштабно характеризуют Антона Павловича и  глубокое понимание им сущности противоречий цивилизации. Его пьесы – существенный вклад в развитие мировой драматургии, они актуальны и сегодня. Именно благодаря тому, что наполнены блеском мудрости, мыслями и чувствами высокой социально-философской направленности. Но и одновременно А. Чехов талантливо  преподносит философию противостояния и противоборства сквозь весь спектр изображения будничных процессов жизни различных социальных слоев общества. В каждом своем даже небольшом рассказе или новелле он сумел сформировать у читателя сосредоточенность на потребности гармонии в общественных отношениях, вывести его на глубокие философские раздумья, сконцентрировать внимание на анализе социальных проблем. Только констатации разнообразных житейських ситуаций в его произведениях не найти, потому что философичность его мышления, общественная деятельность и творчество – это постоянная озабоченность нравственным состоянием общества, внедрением высоких моральных норм, созданием великой науки жить интересно, талантливо, прекрасно, плодотворно, потребностью кардинального изменения жизни народа. И сам образ великого гуманиста конца ХIX века, истинного интеллигента, бесплатно снабжающего лекарствами и лечащего бедных, открывающего за свой счет в деревнях фельдшерские пункты, библиотеки, школы, предрешает всеобщее уважение. Во время холерной эпидемии работает врачом, обслуживая двадцать пять деревень, в 1891 – 1892 годах собирает пожертвования для голодающих средней полосы России, как гласный земства беспокоится о прокладке шоссейных дорог, организует лесопосадки. В тридцатилетнем возрасте, уже страдая туберкулезным недомоганием, едет на остров Сахалин – самую страшную каторгу империи. Осуществляет там перепись всего населения, заполняя десять тысяч статистических карточек. Антон Павлович собирает огромное количество материалов о труде и быте сахалинских каторжников, местных жителей, произволе начальства. Написанная по результатам поездки книга «Остров Сахалин» вызвала значительный резонанс, прежде всего, в столицах, заставила обратить внимание  на существующее положение дел  Министерство юстиции и Главное тюремное управление. Имея опыт на Сахалине, в 1897 году принимал непосредственное участие во всероссийской переписи. Кроме того, бесплатно руководил пятнадцатью переписчиками Серпуховского района Московской губернии как инструктор-контролер.
Все перечисленное характеризует резкополюсный образожизненный конструкт. Здесь образ жизни не выпадает в негатив, нет бесцеремонного обвинения всего и вся, безразличия к нуждам человеческим. Именно поэтому слава А. Чехова достигла планетарных масштабов.
Таким образом, утверждение С. Довлатовым своей идентичности с чеховским философско-эстетическим контекстом произведений в русской и мировой литературе, несколько преувеличено.
Представляется, что скепсис, который всегда пронизывал творчество С. Довлатова, нефилософский образ жизни и недиалектичность мышления [86, с. 55; 199], этическая анемия не позволили ему, будучи русскоязычным автором, состояться как русскому писателю с активной позицией [136], достичь более высокой планки в русской литературе с ее гуманизмом и небезразличием к нуждам мира и проблемам человека.

Лысенкова Владлена Витальевна

кандидат философских наук, доцент кафедры философии и политологии

Харьковской государственной академии культуры.

Эстетизация социальной апатии

1.1. Понятие «Образ жизни». Философский образ жизни и его структура

2 Культуросозидающая сущность философского образа жизни Глава 2 (монография)

Глава 3. Этико-Эстетические измерения философского образа жизни (монография Лысенковой В. В.)

3.1. Философско-этические коннотации философского образа жизни (монография Лысенковой В. В.)

3.2. Темпоральность красоты и философский образ жизни (монография Лысенковой В. В.)

3.3. Альтруистичность философски мыслящего субъекта (монография Лысенковой В. В.)

3.4. Прекрасное и философский образ жизни   (монография Лысенковой В. В.)

Заключение Глава 3: Этико-Эстетические измерения философского образа жизни (монография)

4 Альтернативы философского образа жизни

Эстетизация социальной апатии


 

- философский анекдот про панков-староверов вместо эпилога:

Знаете ли вы, что в российской глубинке недавно

было обнаружено племя панков-староверов,

до сих пор показывающих fuck двумя пальцами?

 

 

 

Пофилософствовать самостоятельно про эстетизацию социальной апатии можно тутЭстетизация социальной апатии

Comments:

 

Добавить комментарий

Будьте вежливы и ненавязчивы.
Будьте добры и будьте счастливы!


Защитный код
Обновить

bengal cat


Поделиться

Спасибо за поддержку!

Авторизация

Мы рады Вас видеть на нашем сайте

До новых встреч!




Может быть интересным:


Яндекс.Метрика
orjinal elektronik sigara joyetech evic vt joyetech dunyasi